2. Десятки августов.

 
 

2. Десятки августов.

Над синей улицей портовой



Август 09 Над синей улицей портовой


Над синей улицей портовой
всю ночь сияют маяки.
Откинув ленточки фартово,
всю ночь гуляют моряки.
Кричат над городом сирены,
и чайки крыльями шуршат...

Б. Окуджава

Ночью опять приснился Генка. На этот раз он сидел на нашем холме у берега и ел абрикосы из кепки. Мы там частенько переплывали реку и залезали в старые сады, где гигантский орех, покорёженная абрикоса, черешни, несколько яблонь и слива-венгерка приносили свои плоды для никого. Точно как те слезы у Битлов, "cried for no one". Кто жил здесь раньше – неизвестно, от дома остались заросшие травой бугорки, но сад был жив, и щедро одаривал нас. Так как, после пересечения реки, из одежды были только плавки — складывать абрикосы было почти некуда. Поэтому Генка плыл в папиной кепке — аэродроме. Выглядело смешно, особенно на обратной дороге. Потом мы садились на этот самый холм и наслаждались плодами трудов тех, кого уже нет. Здесь, по меньшей мере. Совесть моя молчаливо соглашалась, что воровством не назовешь.
Во сне, когда закончились абрикосы, Генка смастерил бумажный самолетик и запустил его по ветру. Белый треугольничек по пологой дуге опустился к воде, но у обрыва взметнулся вверх, и полетел на юг, к излучине. На этом месте я проснулся.
Стараясь не кряхтеть от боли в спине, слез с кровати. Потопал на кухню и сделал себе кофе. Это совсем не просто делать тихо, особенно в чужой квартире. Пару раз звякнув чашками и уронив турку (пустую, по счастью), я все же получил требуемую жижу почти черного цвета. Добавил жирного домашнего молока, сел с чашкой у окна, и стал смотреть, как загорается рассвет. Небо было странно бесцветным, на востоке расширялась ярко-синяя полоса. Ни облачка, снова будет жара. Хорошая жара августа, сквозь которую проглядывает прохлада осени.
Из комнаты притопала жена, завернувшись в одеяло и села рядом. Я обнял её за плечи.
- Ты чего? - пробо

рмотала, посмотрев на часы. Она всегда просыпается, когда я встаю.
Я любовался её ухом, проглядывающим из под локона и молчал.
- Опять Генка приснился? - Она отняла мою чашку, и завозилась, устраиваясь поудобнее.


- Да. Я хочу поехать на реку, на наше старое место.


- А что ты там забыл?


- Не знаю пока. Ты едешь?


- Сейчас? Ты даешь! Мне надо хоть бы час на сборы.
- Собирайся, чего сидеть. Но не спеши, делай все в удовольствие.


Не спешить – это стало моим лозунгом в последнее время. Когда меня подгоняет кто-либо, или сам себя тороплю – жизнь становится плоской. Она уходить сквозь пальцы, как вода в песок. Спешишь – и день прошел, месяца нет, год прожит. И снова будет зима. Но и зиму-то правильно не ощутить, если суетишься.


Оказалось, что в семь утра все кафе города ещё спят. Покрутившись по центральным улочкам, я утвердился в мнении, что здесь эти заведения не служат пустяковому делу утреннего кофепития; уважающее себя кафе – это вечером, под спиртное и тяжелую еду. Когда мы поворачивали с Шевченко направо у универмага - я заметил нашего бывшего завуча. Он горделиво плыла в сторону Никольской церкви.
- Мама говорит, - заметила жена, - что Анжела теперь большой авторитет у батюшки, советы дает. Перекрасилась.
Я хмыкнул. Завуч наша была известна своей беспощадной борьбой с религиозными элементами в рядах школьников. Под стенами этой самой церкви она самолично водила комсомольский патруль в ночь Крестного хода, дабы высмотреть учеников нашей школы. Потом таковым бывало несладко, унижать она любила и умела. Наша бедная скромная баптистка Василюк и девочка, поющая в католическом хоре – они были постоянными объектами для педагогических «наездов» и «острот». Кавычки потому, что смешно не было.


- Откуда такие люди, - спросил я жену, неспешно ведя машину вниз к крепости и, по инерции? высматривая открытую дверь кафе. – Всегда на плаву. Унижают тех, кто слабее, и, не ощущая неловкости, ли

жут ботинки тем, кто наверху. Смотри, - я разошелся, просыпаясь и увлекаясь разговором, - все политики в принципе таковы. И большая часть их электората. А кто не такой – того выбрасывают на помойку сами же избиратели. Он не гибкий, не успевает прогнуться. О времена, о власть толпы! Помнишь старую начальницу в ЖЭКе? А как изменила тон паспортистка, когда узнала, что за нас просил сам Николай Иванович? Моментально я превратился из убогого просителя в отца родного. Бежала за мной до двери, умоляя взять назад бутылку коньяку. Это – порождение "совка"? Усатый товарищ вывел новую породу людей, которая успешно существует, заполонив собою все вокруг, позабыв само понятие «честь»? Откуда они взялись такие?


Я совершенно разбушевался, потрясая в праведном гневе поднятой правой рукой.
Моя умная жена грустно улыбнулась.


- Из нас они взялись, изнутри. Почему ты решил, что мы лучше?


- Ну, мы живем по-другому.
- Это, отчасти,

правда. Но живем так, потому что Бог миловал. Дал в детстве почитать правильные книги, достойных родителей, друзей. Удержал от выбора – жизнь или холуйство. А такие вот – они были всегда, я думаю.
Мы выехали из города по Быстрицкой дороге. Слева заблестела река, в открытые окна машины заплыл роскошный запах лугов. Я остановился на пригорке и вышел. Потянулся и сказал:


- Жаль, что

кофе не попили. Я рано встал, мне мало одной чашки. Да и то переполовиненой домочадцами.

- Вы бы, без меня, все тут пропали, - засмеялась супруга и достала из сумки термос и чашки.
- Ты как это? Когда успела?


Она опять улыбнулась молча.
Я оперся на капот, взял кофе и стал одобрительно осматривать окрестности.
- Если верить умным книжкам, - на том холме был лагерь польской тяжелой кавалерии, они спешили на помощь под Кодню, да не успели. Постояли здесь, почесали репу и ушли на Любар. Тысяча мужчин в железных кирасах, копья к стремени и крылья за спиной. «Панцерны», элита польского войска того времени, скрестившая копья с турками, с немцами, шведами, русскими и сечевыми казаками. Хвастуны, драчуны и выпивохи. Кто теперь знает их имена, кто помнит их? Разве это вот безмятежное место, но и в этом сомневаюсь я теперь. «И место его не помнит о нем».
- Я вижу, кофе подействовал. Пафос из тебя так и лезет.


- И кофе, любовь моя, и август, и ты. Я хочу кататься по этим же холмам, у меня есть железный конь, который пришел на смену их лошадкам. Как ты думаешь, взяли бы меня в гусары?


- Иногда, - сказала жена, устраиваясь на переднем сидении, - мне кажется, что только туда тебя и взяли бы.

Она потянулась и поцеловала меня в щеку.
-Х-ха! – рявкнул я, и пустил машинку галопом по корявой бетонке, - я рассказывал тебе, как лихо  ездил на серой, в яблоки, лошади?
-В следующий раз, пожалуйста.
Несколько минут ехали молча. Когда дорога перевалила через холм и стала спускаться к реке, я посмотрел на обочину и икнул. В сотне метров от нас стоял тот самый блондинистый витязь с бородой. На этот раз в бежевых вельветках и белой футболке.
- Подберем? - Мой голос, по-видимому, звучал потеряно, потому что жена съязвила:


- Чего паникуем, гусар? Конечно, подберем, раз голосует.
- Я - гусар новичок. Ещё не обвыкся. И страшновато. Он что, следит за нами?


Витязь сиял улыбкой, словно рекламируя зубную пасту. В футболке он казался ещё мощнее. Радушно поприветствовав нас, разлегся на заднем сидении.


- Простите за бесцеремонность – но потолок совершенно не дает головы разогнуть.


- Чего там, - сказал я, - нам совершенно не мешает. А Вы штангист, гребец или культурист, откройте тайну?


- Нет, - засмеялся бородач. - Я не спортсмен. Оно все как-то само получается.


- Хорошо у Вас получается. У меня, если само, то наоборот получается.
Он вежливо хихикнул. Жена молчала.


- Куда едем на этот раз, свет очей, если позволите мне цитировать мультфильмы?


- Держи курс на систему, систему Медузы, - железным голосом отчеканил он и засмеялся. - На самом деле, тут буквально сто метров, но я о другом хочу попросить.
Через сто метров тут только орешник растет, если я правильно помню, - проворчал я, - а просьба в чем? Отвезти куда?


- Нет, наоборот. Остановите вот здесь. Я прошу Вас не ехать вперед некоторое время.
Мне это все не понравилось.
- Что за тайны, я Вас умоляю.
- Какие тут тайны

, судите сами.
Я посмотрел налево, куда указывала здоровенная рука, поросшая выгоревшими волосками. Прямо на холм, наш с Генкой холм.
На холме сидел подросток и ел сливы из кепки. Это был Генка, даже та самая румынская клетчатая рубашка с оторванным рукавом. Я схватился за ручку двери, чтобы выбежать из машины, но здоровяк положил ладонь на дверь и попросил:


- Не надо, прошу Вас.
- Но…
- Нет, этого делать никак нельзя. Просто смотрите.
Ноги мои и так не пошли бы. Спину залил холодный пот, и я обмяк на сидении. Чистый гусар, даже ветеран, пожалуй.
Много разных мыслей атаковали мою голову одновременно. Я скосил глаза на жену – успеет ли выпрыгнуть, если эт

о все подстроено злоумышленниками?
Но жена преспокойно и с любопытством рассматривала реку, холмик и пацана со сливами.
- Это и есть ваше с Генкой место?
- Да, - буркнул я. - И это и есть Генка, что самое для меня непонятное.
Жена посмотрела на меня серьезно.
-В таком случае - это очень странно, - только и сказала она, и преспокойно стала наблюдать, сложив руки на коленях.
- Вы не волнуйтесь, – дружелюбно сказал громила, убирая руку с моей двери и откидываясь на сиденье.  - Просто смотрите, это важно.
Я вздохнул и стал смотреть на Генку. Он поглядывал в «сторону моря», как мы говорили тогда, и не обращал на нас внимания, хотя машина стояла метрах в пятидесяти от него.


Правой рукой Генка вынимал сливу из кепки, ловко "вертушкой" обтирал её о рукав и раскусывал пополам. Косточку зажимал в пальцах и "щелбаном" выстреливал вверх по дуге. Пролетев несколько метров, она плюхалась в воду, и мне казалось - я слышу эти всплески.

Потом, очень естественно, я бы даже сказал – буднично, из-за сосен выплыл корабль. Я опять икнул. Это был небольшой бриг с черным корпусом и развитым рангоутом. Паруса убраны, небольшой стаксель и обнайтованая бизань приводили кораблик в движение. Он плыл в полной тишине, только ветер шумел в снастях и звуки эти странным образом гармонировали в шелестом ветра в высокой траве. На палубе деловито сновали матросы в черных брюках, тельняшках и старомодных беретах с помпонами. Корабль подошел к самому берегу, очень настоящий корабль, даже потёки ржавчины у клюза якор

(1, 300px)

ной цепи видны мне были явственно. Я впервые видел парусник так близко.


Генка невозмутимо встал, поправил рубаху и поддернул штаны, засунув отцовскую кепку за пояс. Отерев ладони, он помахал приветственно матросам и запрыгнул на палубу прямо с обрыва берега. Корабль немедленно стал отваливать, Генка перешел на корму и посмотрел прямо на меня. Я вышел и встал у машины. Великан почтительно стал рядом со мной, но он мог не волноваться - я уже ни за что бы не добежал. Корабль стал носом на юго-запад, «к морю». Генка вдруг улыбнулся и махнул мне рукой, потом закатал рукава и полез на реи вместе с матросами. На пару с каким-то долговязым парнем он стал распускать брамсель на гроте. Белые полотнища зашелестели, наполняясь медленным и теплым августовским ветром, бриг неторопливо уходил за сосны. Ноги наконец тронулись в сторону берега, жена догнала меня и шла рядом, великан - чуть сбоку. Подойдя к холму, я растеряно посмотрел на корму корабля, уходящую за деревья, и сел. На том месте, где сидел Генка, лежал кусок газеты «Труд», на нем - несколько десятков слив-венгерок. Тех самых, с другого берега реки. Я взял в руку сливу, посмотрел через реку, и комок сдавил мне горло. Сердце билось, трепыхаясь в решетках ребер, я сидел и смотрел, как мачты исчезают за чуть колеблющимися соснами.
Через некоторое время здоровяк сел рядом.
-Вы позволите? – он взял сливу, съел её с аппетитом и стрельнул косточкой в воду. Я тоже взял одну и пустил косточку по дуге. Она шлепнула в реку и тут же вокруг засуетились невидимые рыбешки, беспокоя поверхность воды. Вкуса сливы я не разобрал.


- Зачем все это? - спросил я здоровяка.


- То мне неведомо, - кротко ответил он.
- Надо ли мне рассказать Генкиной маме?
- Разве от этого ей станет легче?
- Думаю, нет.
- Вот и ответ. Навестите её, если хотите. Мамы рады друзьям их детей.
Он встал, попрощался, и пошел легкой походкой по бетонке в сторону заброшенной воинской части. Мне опять показалось, что он припевает на ходу.
Ветер дул сильнее, облака бежали по небу, и я на миг ощутил запах большой соленой воды. Потом запах пропал. Жена подошла сзади и положила мне руки на плечи.


- Здесь славно у вас, молодец что решил меня привезти. Давай купим цветы и зайдем к маме Гены.
- Давай, только у них всегда был прекрасный цветник у дома.
- Балда ты, одно дело - своя клумба, а другое – подаренные. Гусар – недоучка.
- Кстати, я рассказывал тебе, как лихо  однажды ездил верхом на серой лошади?
Она улыбнулась, подставив лицо солнцу.
- В следующий раз. А корабль великолепный.
Я бросил в рот сливу и некоторое время смаковал. Потом ещё одну. Почему-то сливы из заречного сада особенно вкусны. Фирменный вкус августа восемьдесят третьего года.
- У меня будет лучше, в свое время, - я откинулся на траву и стал смотреть в облака. - В сущности, бриг – это плод Генкиного увлечения романтикой морских бродяг. У меня будет бостонская стаксельная шхуна с низким черным корпусом, что-то вроде "Креолки", и, когда она возьмет хороший ветер, – мачты наклонятся, корпус накренится... Мы будем видеть под ногами воду, бегущую у подветренного борта. Это будет самое лучшее зрелище, тебе сразу захочется послушать историю о том, как лихо я ездил на серой в яблоки лошади.

 

 

Ведь завтра, может быть, проститься

придут ребята, да не те...
Ах, море -- синяя водица!
ах, голубая канитель!



Обновлен 22 апр 2016. Создан 17 ноя 2009



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником