2. Ян Выговский

 
 

2. Ян Выговский




Ян Выговский, часть вторая.
июль 2009


Первая волна финансового кризиса докатилась до Украины в октябре 2008го. Запомнилось это, в первую очередь, ажиотажем вокруг замороженный депозитов, фантастически низкими ценами на импортные автомобили в долларах, и истерическим урезанием расходов. Все, кто имел отношение к бизнесу – «резали костЫ», простые покупатели, наученные опытом выживания в первой половине девяностых, перешли в режим ожидания. Stand by, товарищи, stand by! Это ещё Ленин так учил на счет покушать. По квартирам создавались запасы продовольствия, по учреждениям - задерживались зарплаты и пенсии. В стране преобладал пессимизм и апокалипсические ожидания. Из дырок в фундаменте вылезли полчища политиков, знающих, как «перемогти кризу», и не было в Гамельне своего мальчика Нильса с дудочкой, который избавил бы нас от этих паразитов.
Алёну Карпенко это все не очень задело поначалу. Она продолжала учебу на третьем курсе консерватории по классу скрипки и, подобно многим коллегам, подрабатывала вечерами, играя в ресторане на Подоле. Заработок позволял арендовать комнату на Ветряных горах, и жить, мечтая об успешной карьере. Образцом для наследования был Выговский, которому она приходилась родственницей по материнской линии. Вокруг многое было связано с этим именем. Мамины рассказы о детстве, восхищенные вздохи преподавателей Бердичевской музыкальной школы, городские полу-легенды, и многое другое. Даже здесь, в Киеве многие преподаватели знали Яна лично, многократно пересказывались совершенно фантастические истории об его игре и сопутствующих выходках. На стене аудитории висело черно-белое фото, между Растроповичем и, почему-то, Прокофьевым. Молодой Выговский смотрел насмешливо, и был похож на героя Халхин- Гола.

С приходом января 2009 года, мысли эти ушли на второй план. Ресторан закрылся, и встал вопрос об учёбе в целом. Найти работу средней руки скрипачу, когда все говорят о грядущем коллапсе экономики, невозможно. Играть в переходе Алёна ни за что не хотела. С квартиры придется съехать, общагу посреди учебного года получить не просто, да и не хочется. Можно пригласить к себе жить подружку Вику, и работать по вечерам в Ашане. Но это если хозяева согласятся терпеть двоих на квартире за те же деньги. Работа будет мешать учебе, да и заработки там ничтожны. В этом году она наверняка опять не возьмет грант, потому что Наташа Белова, все же, играет гораздо лучше. Хотя, казалось бы - зачем ей эти деньги? Родители Беловой могут позволить себе содержать половину потока консерватории, не то что мама Карпенко, которая учительствует в пятой школе и живет, практически, с огорода.
Подобные мысли донимали Алену последние месяцы. А когда она приехала к маме после Пасхи, то стало понятно, что это и есть реальность. Дома все было так не похоже на столицу, где вращались большие деньги, в Бердичеве такое было немыслимым. Город беден, и, что самое страшное, - эту бедность гораздо проще примерить к себе, чем поверить в удачу, которая ждет в Киеве. Раз она за три, сравнительно успешных, года не проявила себя, что ж продолжать надеяться, когда в дверь стучит бедность? Неопрятная, нудная и беспросветная, как мартовский дождь, она одета в китайскую куртку и жуткие сапоги из кожзаменителя. Денег ждать неоткуда, и, хотя бросать учебу она не намерена, – кто знает, что будет дальше. Маму посвящать во все детали не стала, та и так отдавала единственной дочери всё, что могла. Отец умер два года назад от инсульта, и пятницу Алёна навестила могилу на новое кладбище за городом.
На обратной дороге решила зайти на мессу к кармелитам. Часы показывали только пять, а идти домой и обратно к монастырю было не по силам. Болели ноги, хотелось побыть одной. Алена прошла вдоль здания музыкальной школы и села на скамейке, на верху монастырской стены. Отсюда открывался вид на мост и багровые облака у кромки заката. В камышах у реки прятался густой зимний туман. Тоскливо, пусто вокруг и впереди тоже. Как справляться с этой жизнью в одиночку? То, что приходит на нас надо преодолевать, но как? Чем преодолевать-то? Думай, не думай, ничего толкового в голову не приходит. Похоже, что за нарисованным очагом дверцы не оказалось. Да и ключ Черепаха не дала. И черепахи самой не было. Ожидалась, но не пришла.
Раньше Алёна часто сидела здесь, после занятий в «музыкалке». Жизнь так же казалась сложной, девочка мечтала о учебе в Киеве, о блестящей судьбе скрипача. Сейчас всё это (за исключением блеска) у неё есть, но может быть отнято. И мама не вытрет слез и не исправит все, как это было раньше.
Mama, where are you gone? This is no dream, can’t make it right, if it’s wrong.


Сухое покашливание за спиной заставило обернуться. У памятного знака погибшим в войну евреям стоял сморщенный старичок. Он что-то бормотал про себя и трогал камень рукой. При этом раскачивался из стороны в сторону. Старичок был очень импортный, – хороший плащ, дорогие полуботинки коричневой кожи и широкополая шляпа отлично смотрелись даже на его сморщенной фигурке. Из-под шляпы виднелся красный нос, слезящиеся глаза и пряди седых волос. Алена смотрела и представляла себе бедного маленького человека, жившего здесь давно. Работал за копейки, терпел насмешки за смешное (наверняка) имя-отчество. Потом уехал в Израиль и теперь живет там. Видимо тоскует, но судя по гардеробу, - не бедствует. А ведь это хорошо – не быть бедным. Не главное, конечно, но так хорошо иметь дом, возможность ездить по свету. Алена отвернулась, прикрыла глаза и стала мечтать, как в детстве. Концерты, семья, крепкий дом. И обязательно белый лабрадор. Она назовет собаку Машкой.
Подобное состояние накатывало, когда по телевизору показывали белые домики на берегу океана. Очень, бывает, хочется пожить там, в сени высоких пальм. И, кстати, вполне понятно, что жизнь везде одинаковая – скука, боль, предательство и вечная усталость. Но, помимо того, что одинаково, там ещё есть океан, маяки, и пальмы. А здесь нет. И не будет. «Времена не выбирают», а эта тоска бьет исподтишка. Почему они там, а я здесь? В чем смысл серого, полуголодного существования с унылым видом из окна на соседнюю пятиэтажку? Плюс вечный запах дворовой помойки. Чем я хуже миллионов обитателей белых домиков? Почему молодой музыкант там, в поисках вдохновения, идет в круиз на яхте, а Алёна Карпенко – полоть бесконечные грядки? И ей, как теперь случалось, стало жаль себя, да так, что захотелось заплакать. Дыхание стало неровным, лицо перекосилось и Алена положила голову на колени, закрывшись ладонями. Смешной повод, смешная проблема девчонки, которая не видела беды. Люди переживали войну, страшные лишения и умудрялись с этим справляться, просто жить, не носясь со своими желаниями. А ей невмоготу от одного видения неизвестного берега.
Отвратительное состояние, когда очень жаль себя. Тем не менее, с ним трудно совладать - себя жаль до слез, до отчаянной мечты о помощи. Помощи невесть откуда, как в детстве. Эта жажда избавления от своих, пусть ничтожных, проблем, беспочвенная hope of deliverance сжимала воздух вокруг, красные отсветы заката на монастырских стенах становились отблесками огня в огромном камине, у которого она сидела, маленькая и беспомощная, в предчувствии нездешнего тепла и света.

Стены и двор отодвинулись. Алена повернулась ко всему спиной, сжалась в комок, и стала напевать грустную мамину колыбельную:
"Ой люленьки - люленьки, люлі
Ой люлі, маленьке дитя спать..."

Мелодия проста и заунывна, но всегда меняла ощущение от мира вокруг. Казалось, что слышно мамин голос, с дивана, где она укачивает младшего брата, а Алена лежит лицом к стене, и засыпает. Весь мир прост и уютен, будущее предсказуемо, и ослепительно прекрасно. Главное - не принести из школы двойку.

За спиной снова раздалось покашливание.
- Простите, что вмешиваюсь,- произнес старичок, - могу ли я Вам помочь? Акцент четко указывал на еврея-иностранца.
- Спасибо,- ответила она, выпрямившись. - Со мной все в порядке.
- О, да-да, это заметно, у меня тоже есть глаза. Вы потрясающе выглядите.
Алена уже набрала воздуха в легкие и приготовила резкую тираду, чтобы отшить непрошенного собеседника, но тот сказал:
- У Вас есть слух, - и улыбнулся. - Я слышал, как Вы напевали.
- Благодарю, я студент консерватории.
Получилось язвительно и невежливо, но лучше бы он отвязался сразу. Видно, охота поболтать, вернулся из своего Израиля, и навещает памятные места детства, много их таких тут. Но старичок не отвязался.
- Можно, я присяду, я ведь очень старый? У меня болят ноги, и в спине постоянно стреляет. Вам этого пока не понять. Скажите, а Вы учились в этой музыкальной школе?
- Да, - коротко ответила Алена, подвинувшись.  - Только какое это имеет значение?
Но старичка было не так просто смутить.
- Для меня - огромное. Вы знаете Бориса Моисеевича, он ещё струнные преподавал?
- Слышала о нем, к сожалению, он умер до того, как я здесь училась.
-Ну шо ты будешь делать,- взмахнул руками старичок, - такое горе! Давно?
-Уже больше 10 лет.
-Вэй, вэй. А его жена?
-Я ничего не знаю о ней.
Хотелось закончить этот разговор. Было холодно и нужно уже идти в храм, чтобы занять место.
Алена встала.
- Мне пора. Вы приехали с паломниками?

Автобусы с хасидскими паломниками останавливались недалеко, у швейной фабрики. С ними приезжали не только правоверные, но и просто эмигранты, ностальгирующие по тихому и уютному городу. Этот видимо, из таковых, потому как пейсов и ярмулки не было в наличии.
- С паломниками? - переспросил тот. - Ах да, конечно…Всего доброго. Вы только не переживайте так. Все обязательно уладится! Все всегда и непременно улаживается.

После мессы настроение улучшилось. Алена легко шла, помахивая сумкой. Она оставила у скамейки пакет с перчатками, сапой и банкой от рассады, надо было вернуться. Пакет белел под скамейкой, и, к её удивлению, у стены стоял тот самый старичок Странно скособочившись, он упирался лбом в стену и что-то бормотал, левая рука приподнималась, указывая на Загреблю. Заметив Алену, выпрямился и кивнул. Подойдя ближе, Алена спросила:
- Я могу Вам помочь?

Старик улыбнулся: 

- Теперь Ваша очередь спрашивать?
Глаза были красными, только что плакал. И Алене он показался ещё более жалким и беспомощным.
- Послушайте, у меня такая есть просьба к Вам. Проводите меня, прошу Вас, здесь я немного не здоров.
Алена хмыкнула. Но отказать не решилась.
- Пойдемте, тут идти-то 500 метров.

Несколько минут старик шел молча, а потом, словно включившись, стал выспрашивать про разных людей, которые жили в городе когда–то, про изменения в архитектуре. Смешно охал, когда узнавал, что тот или иной дом был снесен, особенно горевал о каштановой аллее на улице Либкнехта. Потом попросил рассказать о консерватории, «где учатся такие талантливые дети, шо Боже мой!»
Собеседником, однако, он был замечательным. Смеялся, когда надо, задавал вопросы, на которые было легко и приятно отвечать, и даже хотелось рассказать чуть больше. Спрашивал в основном он, Алена только узнала, что зовут старичка Борис Ааронович, и он приехал из Италии. Очень хотелось больше узнать про Флоренцию, где она ни разу не была, но расспрашивать малознакомого человека было неловко.

Дома, за чисткой картошки, Алена рассказала о туристе, и мама принялась гадать, кто же это мог быть. Она знала и помнила многих, а городок так мал.
-Наверное, это тот Аронович, что преподавал физику в бурсе на Кожзаводе, - решила она. - Хороший был человек, помогал Ромчику готовиться к поступлению в МИФИ.
Двоюродный брат Роман жил теперь в Питере, имел двоих детей и был лыс, как колено.
-Бедный старик, - вздохнула мама, - ездит и ищет, чего нет. Наверное, совсем одиноко ему там. Вот она, старость.

После смерти отца она часто говорила о старости, смерти и грустила. Потом украдкой пила сердечное. Алёна решила отвлечь маму и спросила наобум:
- Как ты думаешь, он был знаком с Выговским, раз спрашивал про Бориса Моисеевича?
- Может быть, даже наверняка, здесь все друг друга знали, а уж Выговского было и подавно. Тот ведь не мог сидеть спокойно, лез во все…

Мама была троюродной сестрой Выговского по отцу. Но вспоминала об этом неохотно. После того, как Зыгмунта Выговского расстреляли в 32м, за участие в гражданской войне в отряде  Армии Крайовой, родственники предпочли о нём забыть. С женой и сыном старались не общаться, потому что за это можно было уехать в лагеря.
Мама говорила об этом, Алёна возмущалась со всем присущим юности максимализмом. Мама и сама ругала родителей, когда узнала. Но как судить их, выживших в те годы?
- Борис, - тот был просто тихоня по сравнению с Выговским, хотя лучшие друзья. Ян был отчаянным, хулиган попросту, и никого не слушал, кроме матери, да и то не всегда. Но не воровал, людей не обижал, выходки его больше чудные были. При немцах подрался с полицаем, папа рассказывал. Его в тюрьму за это на три месяца посадили, били сильно. Потом отпустили. А когда советы пришли, и об этом узнали – Ян героем стал. Борец с фашизмом! А твой дед говорил, что из–за девушки драка получилось. Было в Выговском что-то такое, по нему многие сохли. Подай-но мне миску и нож и иди отдохни.

Во второе воскресенье апреля, на проводы. Алёна с мамой поднялись рано – нужно было навестить родственников на старом кладбище у «Прогресса», и успеть к мессе на Новосёлки, где похоронен отец. Около семи утра они уже убирали могилы бабушки и дедушки. Тихое, солнечное утро. В кронах старых деревьев шумел ветер, пели птицы, неподалёку пыхтел маневровый локомотив. Когда ещё шли по тропинке, Алене время от времени слышалась музыка, где-то недалеко, в деревьях. Такая легкая и теплая, продолжение весеннего солнечного света. Убрав могилу и высадив цветы, мама присела на скамейку и начала негромкий разговор с родителями. Алена взяла пластиковое ведро и отправилась набрать воды для полива. Выйдя на главную аллею, снова услышала музыку, на этот раз вполне отчётливо. Где-то в кустах играла виолончель, ошибиться было невозможно. Невидимый музыкант играл хорошо, правда неаккуратно, как ребенок. Он прерывал мелодию, импровизировал. Сбивался с темпа, но не фальшивил. Алена, поддавшись любопытству, свернула на боковую тропинку, и пошла прямо на звук. У заросших могил стоял автомобиль, музыка шла с той стороны. Никого вокруг, но дверь открыта, по-видимому звучала магнитола. Алена сделала ещё несколько шагов вперед, и музыка стихла. Сделав абсолютно независимое лицо, она прошествовала по тропинке мимо автомобиля, махая ведром, и направилась к выходу на Пушкина, где во дворе дома была колонка, и хозяева разрешали набрать воды. Возвращаясь, опять услышала виолончель, и улыбнулась про себя, подумав: «Какой-то робкий эльф играет». На этот раз эльф играл Вивальди. Играл напористо и энергично, виолончель рассыпала звуки, подобно скрипке. Алена остановилась послушать под большим тополем. Не доиграв до конца, невидимый музыкант снова сорвался на импровизации. Получалось мило. Подняв ведро, Алена пошла к маме, когда музыка была уже почти на пределе слышимости – виолончель заиграла колыбельную, мамину колыбельную. Это было любопытно и интригующе, и Алена, бросив ведро, снова повернула на звук. Но, увидев автомобиль, не решилась подойти. Мало ли, какие жлобы там окажутся, хорошая музыка ещё ничего не значит.
Но все же больше нравилось представлять себе застенчивого эльфа в зеленом плаще, вдохновенно терзающего инструмент и прячущегося от людей.
По дороге назад, Алена рассказала маме о странной музыке, и показала место, откуда она звучала. Послушав, мама заметила:

- Там гробки* Выговских, их некому убирать. Пойдем хоть бурьян выдерем, заодно и удовлетворим твое любопытство.
Они подошли к машине, музыки не было. Раздвинув кусты сирени, вышли к могиле. Трава была вырвана, и нависающие ветки кустов обрезаны. На лавочке сидел спиной к ним тот самый Борис Аронович, рядом в траве лежал тёмно- вишнёвый кейс виолончели с шильдиком Gewa. Алену немного покоробило видеть такой предмет небрежно брошенным в росу. Рядом с ним лежали перепачканные землей перчатки и саперная лопатка.

Борис Ааронович обернулся и встал, приветствуя.

- Вы снова хотите спасать бедного старика?

Алена представила маму, После обмена традиционными фразами вежливости, он спросил:
- Вы не скажете, кто следит тут за этой могилой?
- Иногда я убираю. Иногда приходит моя двоюродная сестра Марыня.
- Лесовская?
- Да, точно. Вы с ней знакомы?
- Так Вы, наверное, Кася, дочь Марцеллины Щепанской? Ой, тесный мир,  шо ты с ним будете делать.
- Это я. Вы тоже знали Выговских?
- Да, я был с ними хорошо знакомым, в свое старое время.
- И Яном Выговским? - не удержалась Алена.
- Я Вас умоляю, - он улыбнулся Алене с поклоном, - довольно близко знакомым. Мы много играли вместе, если позволите.
- А Вы что, родственник Бориса Мисеевича, помните, Вы о нём спрашивали?
- Нет, мы с ним были друзья. И его отец тоже учил меня играть.
Мама взяла сапку и прошлась по краям ограды, срезая дерн.
- А это Вы сейчас играли? – после паузы спросила Алена.  - Хорошо получается.
Старик улыбнулся, но промолчал.
Мама сказала, что им надо прощаться, чтобы успеть на «восьмерку» -автобус, который идет на Новоселки, на новое кладбище.
- Зачем такие вам хлопоты, я сейчас завезу.
- Ну что Вы, это неудобно, мы очень хорошо доедем на автобусе.
- Вот на автобусе и будет вам неудобно - с ведром, сумками и сапой. А в машине как раз очень хорошо, они теперь такие удобные и не ломаются. Садитесь, зачем спорить?
Он загрузил кофр, встал на колени и перекрестился.


В машине мама вдруг спросила:

– Вы крещеный?
- Да,-  ответил, Аронович и помолчал. Уловив вторую часть вопроса, добавил: -Я не в Израиле живу.

- Речь у Вас очень похожа на то, как говорят наши в Израиле.

- Наши в Израиле, да и везде говорят по-русски ровно так, как говорили здесь. - Старик улыбнулся. -  По меньшей мере пытаются.  
Алена почувствовала, что маме хочется спросить ещё о многом, но она сдерживается, чтобы не показаться неделикатной. Помолчали, по дороге к консервному заводу, старик периодически спрашивал маму, знала ли о жителях того или иного дома, и молча слушал её ответы.

Когда они вышли у входа на кладбище, Аронович спросил, когда здесь начали хоронить.
- Давно, - ответила мама, - даже странно, что вы не помните.
- Я не обращал тогда внимания на смерть, оно мне надо? - старик  улыбнулся, глядя на Алёну. - Больше меня интересовало жить, я вам так скажу.
Попрощались, поблагодарили за помощь. Борис Аронович смешно раскланялся и уехал.

На кладбище все было достаточно долго и тягостно. Выстояв службу с непокрытой головой, наработавшись и наплакавшись, мама едва передвигала ноги. Алена волокла ведро, сапку и сумки. Она тоже устала, и думала о том, как хорошо бывает иметь автомобиль, а ещё - уметь на нем передвигаться. Они вышли у Вечного огня и ползли вниз по Мáхновской. Когда переходили улицу у бани, снизу выехал «Опель», наполненный Борисом Ароновичем. Алена полушутливо махнула рукой, словно тормозя такси, и подумала: «вот и подвез бы, раз такой любезный». Аронович остановился, и опустил стекло.
- Шо такое? Это вы домой добираетсь?
- Да вот, - улыбнулась мама.- Потихоньку.
Старик посмотрел на неё внимательнее, и вышел из машины. Выбирался он с трудом, левую ногу вытащил руками, за колено.
- У меня самого ноги болят. И ещё спина. Так что я вас подвезу, - сообщил он и отнял у Алены ведро и сумку.
Мама явно не хотела снова оказываться в долгу, да и до дома было недалеко. Она поблагодарила и отказалась.
- Ай, зачем мне ваших этих вот? – почти закричал на неё старик.  - Машине все равно, она железная, садитесь и всё.
Алена без колебаний бросила сапку в багажник и уселась за пассажиром. Аронович заботливо открыл дверь и помог маме сесть. После этого забрался сам, так же смешно затащив ногу обратно.
У дома мама сказала.
- Борис Аронович, я благодарна Вам и рада знакомству. Прошу зайти к нам выпить чаю.
Старик опять посмотрел на неё и перевел взгляд на Алену.
- А это Вам так будет удобно, или просто вежливость у Вас такая сильная?
- Ну шо Вы, - сказала мама, немного утрируя акцент, - мне интересно с Вами поболтать. Расскажите о себе?
- Ээээ, - старик смешно затряс головой, - мы договорились, но я зайду через полчаса. Так?
- Так, - улыбнулась мама.

Поднимаясь по лестнице, она отметила, что это вежливо и «по - колышньому» - дать хозяйке время привести себя и дом в порядок. Хотя в доме все было идеально, в субботу убирали вдвоем, да и предпасхальный лоск ещё не успел выветриться.

Когда Аронович позвонил в дверь, его уже ждал накрытый стол и чай как раз заваривался.
Вручив маме цветы, а Алене торт, он снял обувь, тщетно пытаясь не кряхтеть. Осторожно сел к столу.
Возникла стандартная неловкость, когда у одного стола сидят незнакомые люди. Преодолевать её взялся гость — через минуту засыпал их вопросами о родне, о том, как живется теперь в Украине, о Алениной учебе, о преподавателях консерватории. Казалось, ему интересно всё. Мама несколько раз тщетно пыталась перевести разговор на личность самого Бориса Ароновича, но он отделывался общими словами, сохраняя, тем не менее, уважение к собеседникам.
Говорила, в основном, мама. Она любила неспешный разговор о том, что было, а старик слушал умело, помогая уточняющими вопросами. Когда разговор зашел о теперешних Алениных неурядицах, дочь вмешалась:
 - Ну,  мама, не так уж мне плохо, всё будет в порядке.
 - Ой, доцю, так оно всегда кажется... сколько лет старалась, училась и теперь вот тебе. Откуда тот порядок возьмется.
- Ничего страшного, зачем Борису Ароновичу это слушать. Все живут, и я проживу прекрасно.
Гость слушал внимательно, переводя взгляд с мамы на дочь. 
- Алёна, вот Вы такая взрослая и умная, в консерватории учитесь. А что Вы планируете делать со всем этим?
Алена рассказала о том, как собирается подрабатывать в супермаркете, о планах на смену жилья.
- А закончу ... там видно будет.
- Но практика, ведь нужно много практики. Как-то это все неправильно, плохо продумано. Ваши пальцы в Вашем супермаркете станут деревянными. Должен быть другой выход, простой и понятный и шобы все были довольны.
- Выход, - вздохнула мама,-  был бы жив папа…
 - И шо бы было, - сказал Аронович, - если нет отца – должны вмешаться родычи. Надо поговорить с Выговским.
Мама только хмыкнула: и где ж в таком случае его искать, да и жив ли, сорок лет никто о нём ничего не слышал.
- Жив, не сомневайтесь. - Старик замолк ненадолго, посмотрел в окно, прищурившись, будто подсчитывал что-то в уме. Потом хитро посмотрел на Алену, и сказал безо всякого уже акцента:
- Ян Выговский – это я.
Алена привстала и снова села. Мама молча улыбнулась, не отрывая взгляда от чашки с чаем.
Старик отхлебнул чаю и с победоносным видом оглядел присутствующих.
- Питаю слабость, - сообщил он Алене доверительно, - к театральным эффектам. До сих пор не прошло. А ты, маленькая Кася, догадывалась?– обратился к маме, не проявившей должного изумления.
- Немного,- ответила та. - Хотя внешне помню Вас совершенно другим.

- Сорок лет – это сорок лет.
Алена потихоньку пришла в себя.
- Вы – Ян Выговский? На самом деле? Вот это да! Она подскочила к серванту, достала из альбома большое фото и стала сличать. Старик сиял:
- В профиль смотрите, Алена, в профиль. Вот он, фирменный нос Выговских, это Вам не какая-нибудь подделка. Аутентичная вещь.
Мама рассмеялась:

-Да, гонор тот же. Но, теперь-то, Вам придется рассказывать.
Она принялась расспрашивать обо всем, что случилось после его отъезда. И почему уехал - было множество версий и все, как одна, неправдоподобные. Сама мама раньше говорила, что склоняется к версии о «какой- то юбке», из-за которой музыкант остаться в Америке.


Алена сидела и молча смотрела на них. Сам Выговский? У неё дома, пьет чай? Невероятно.


- Больше всего на свете, - сказал старик, подняв вверх указательный палец, - я люблю рассказывать о себе. И все тайны открою и развею все слухи. Только прошу тебя, расскажи мне о маме, она писала мне до последнего дня, но что случилось потом? Кто-то сказал, что она была в больнице перед смертью.
Мама рассказала, что знала. О том, что тётя Ядвига умерла в больнице, где была с воспалением лёгких. Сердце не выдержало. О том, что братья добились для неё права быть похороненной рядом с мужем, на старом кладбище. О том, что каменный крест на её могиле поставил ксёндз Бернард, и ухаживал за могилой, пока жил здесь. Потом его перевели куда-то под Чернобыль, и ухаживали за могилой родственники.
- И ты? - спросил Ян.
- В основном она, - ответила Алена.
- Спасибо,- сказал Выговский, помолчав. - Я у тебя в долгу.
- Бог заплатит. Ну, так как Вы оказались в Америке?
- Та, ничего особенного не было. Никакой погони, стрельбы, прекрасных девушек. Сплошная проза. Устраивайтесь удобнее. Остаться я решил спонтанно. Если помнишь, здесь мне жилось неплохо. Когда закончил консерваторию, - вернулся в Киев. Играл, писал музыку. Мне очень нравилось, когда в титрах хорошего фильма значилось: «Музыка Яна Выговского». По – моему очень даже замечательно звучит. Ещё - немного преподавал в консерватории виолончель. Но это было так, для пенсии.
- А мне Кира Францевна рассказывала, что студенты Вас очень любили,- сказала Алена, положив себе на тарелку кусок торта, чтобы выйти из ступора.
- Пузатая мелочь Францевна? Она до сих пор мучает людей историей музыки?

- Почему мучает? Мне нравится.
- Мне она тоже нравилась. А то, что про меня студенты хорошо отзывались — так это не потому, что преподавал хорошо. Просто меня тогда все знали и любили, так тогда казалось.

Только вот со временем я стал понимать, что есть два вида любви, направленной на мою персону, — одна там, на и площадках, где я веселил народ. И вторая — «любовь» тех, от кого зависела моя жизнь и благополучие. Эти, из обкомов, они мне дали квартиру, направили в консерваторию, прикрывали от других, подобных себе, в случае чего. Следовало бы быть им благодарным, но всякий раз выходило так, что я холуй. Это непременно давали понять в начале разговора, чтоб знал свое место: существую для того, чтобы веселить и потешать этих, в хороших костюмах и красивой обуви, которые почти все зачем-то коллекционировали картины. Когда мне «шили» религиозную пропаганду после концерта в Житомирском соборе, то выгородил Вашего покорного слугу один из секретарей ЦК КПУ. Олег звали, не помню уже фамилии. И потом пригласил в кабинет в Киеве (с инструментом) и вежливо попросил сыграть для него Прокофьева. Под кофе. Эстет, человек с тонким вкусом, думал, что делает мне комплимент. Отказать, понятно, невозможно было, но проглотить тоже не получилось. Так и стояло колом в глотке. А через полгода я как раз ехал в Вену, играть на Новогоднем концерте в Венской опера. Заехал домой, а сказать маме о своих намерениях не решился. А там, в Вене, когда все перепились в последний вечер — я вылез в окно номера и пошел в полицию. По-немецки я ни гугу, но убежища попросил. Это оказалось непростым делом, с Советами ругаться из-за какого-то Выговского австрияки не захотели, но и обратно не выдали, добрые люди. Наутро втихаря передали меня в Американское консульство. А те и рады были – любимец советского истеблишмента бежит из коммунистического рая. Газеты, интервью. «Мистер Выговский, что Вы думаете о пенсионной системе Британии? Вы любите Кока-колу? Когда Вы будете играть с Бич Бойз?» Голова кругом. Поселили меня в Нью- Джерси, охраняли попервах. Я язык выучил, начал концерты давать потихоньку. Сначала для эмигрантов, оказывается половина Брайтона меня знает, а четверть – помнила старого Моше. Вот и нашелся свой кусок хлеба. Так и жил с тех пор. Всё это я маме писал, а Вам скажу – получилось не сразу. Но на жизнь хватало, и никто меня не заставлял играть по кабинетам. Это, оказывается, важно.
Через открытое окно в комнату заходил теплый вечерний запах апреля. Стемнело, только на западе небо было ярко оранжевым. Алена зажгла свет, и они ещё долго говорили, про джаз, про концерты, про записи для Голливуда. Выговский развлекал историями про знакомых знаменитостей. Под конец Алена спросила:
- Если б можно было все переделать, Вы бы так же поступили?
- Думаю да. Маму только жалко, она так и не поняла меня. Простила, но не поняла. Но я, наивный, верил, что смогу её вытянуть, и она увидит Вену, Париж, Африку. Она всегда мечтала увидеть Южную Африку, пела про Трансвааль на кухне... Но не пустили её, да и не хотела она уже ехать. Так вот вышло.
- А что, женщина в побеге не была замешана? - спросила мама. - Тут все об этом говорили.
- Мол, продал Родину из-за юбки? - повеселел Выговский. - Прелестная версия! Прямо Самсон и Далила! Увы мне, не было никакой юбки тогда. Это я потом женился.
Прощаясь, Выговский поблагодарил за вечер, сказал, что это лучшее время, и ради одного этого стоило перелететь океан.
Уже в дверях обернулся и сказал:
- Алена, Вы готовьтесь к концерту. Мы сыграем вместе, и наберите пока с Францевной мне квартет из студентов поживее. Позвоню агенту, он все устроит к августу. В июле приеду снова, сыграемся.
Алена во второй раз за вечер разинула рот:
- Но Вы же, кажется, не играете давно, ... и я не смогу... я не самая лучшая на потоке.
- Деточка, Вы что пошли в консерваторию , чтобы никогда не играть концертов? Все Вы сможете. Кстати, это чтобы Вы не забыли, - меня зовут Ян Выговский, я играю, когда хочу. Поэтому все и будет на высочайшем уровне. Сыграете мне, как миленькая. Думайте про репертуар, только я не люблю модернистов. Миша вам позвонить на неделе, решите все с ним.

В дальнейшем, все получилось именно так, как сказал Выговский. Позвонил некий Миша, они собрали музыкантов, согласовали репертуар, по желанию Выговского концерт должен был проходить в Житомирском кафедральном. Кира Францевна, сначала много расспрашивала, восторженно охала, а потом принялась за дело со всей энергией, суетилась и периодически спрашивала Алену, как она выглядит.
- Ах, Алёна, я ведь от него была совершенно без ума, такой красавец!
В августе приехал Выговский, собранный, бойкий, совсем не похожий на себя трехмесячной давности. На первой же репетиции он выставил любимца Францевны Игоря.
- Вы не чувствуете музыки, - заявил Выговский, выставив подбородок.
- Ян, что ты говоришь такое, - всплеснула руками Кира Францевна.- Он лучший у меня, зачем обижаешь мальчика?
- Кирка, - проникновенно заявил Выговский, обняв её за плечи, - не лезь не в свое дело. Он играет так же великолепно, как японский робот Если они там у вас на этих всех конкурсах хотят видеть швейную машинку со скрипкой, так кто ж им будет мешать? Но я - Ян Выговский, и у меня должна быть музыка, чтобы ноги сами дергались! Давай другого!

Но и второй кандидат не подошел. В тихой панике Кира Францевна пригласила немолодого приятеля, который иногда аккомпанировал Пономареву.
- Хорош, - заявил Выговский, - и черт с ними всеми.
Кто эти все - было непонятно.

В день концерта Алена и остальные студенты стояли в углу собора и были белее его стен. Выговский закатился под ручку с епископом Петром.
- Старые друзья, - пояснил он, представляя Его Святейшество музыкантам.- Только раньше его звали Анатолем. Наш человек.
Епископ только улыбнулся и благословил музыкантов.
Скоро зал стал заполняться. Выговский стоял в углу, щурился на гостей и комментировал негромко.
- Депутаты,- сказал он, - это то же самое, что бывшая партейная номенклатура. Небожители, хотя, как люди, не стоят ни гроша часто. Власть портит. Они тебе пригодятся, просто надо быть осторожным, ничего не будет задаром. Бизнес пиплы – эти бывают разные. Пробьешься наверх – сможешь зарабатывать на жизнь игрой на одних знакомствах. Эти пригодятся.
Разглядывая сидящих впереди девушек в блестящих одеждах и молодых людей в нелепых головных уборах, с убогой растительностью на лице, сказал:
- Это, видимо, ваша богема – самые бесполезные. Видят только себя, и все остальные этим пользуются. Чего-то поют, чего-то рисуют. Книжки пишут матерные. И все время в телевизоре. Эти пришли не слушать, эти пришли себя показывать. Держись от них в стороне, мой тебе совет. Человек, видящий лишь себя, как правило, гнусен.

Зал уже был полон, но к Выговскому и музыкантам никто не подходил. Хотя некоторые люди приветливо махали Яну со своих мест.
-Миша старается, - до концерта не стоит болтать. Потом успеется. Ты волнуешься?
- Очень.
-Это ничего, это всегда. Я начну, потом разойдешься. Волнуйся.

Концерт прошел отлично, овации, выходы на бис.
« А шо вы хотели? Всё, как положено. С кем поведешься...»,- сказал Выговский на ужине. Кира Францевна сидела рядом и сияла.

Потом была встреча с Мишей, говорили о многом, но в результате Алене стало понятно, что учеба в Вене – это реальная перспектива и что у неё теперь есть стипендия от одного из аграрных холдингов, и что гонорар за выступление будет перечислен на её счет, который, впрочем, ещё предстояло открыть. Все это пока не очень увязывалось с реальностью.
Приехав домой, рассказала маме. Та тоже ещё не пришла в себя после концерта, – ещё бы, её дочь Алена в дивном платье и ей стоя хлопают знаменитости из телевизора. То есть хлопали скорее Выговскому, была даже овация, но ведь играл не он один. Когда услышала сумму гонорара – ей даже стало нехорошо.
- Как это, всего за вечер – квартира в Киеве? – мама не верила.
- Ну,- довольно улыбнулась Алена – очень небольшая квартира, и это ещё до выплаты налогов. Да и не стоит спешить с квартирой – я хочу учиться не только в Киеве. Тут тоже многое надо менять – она обвела взглядом порядком потрепанные стены.
- Алёна, - трагично прошептала мама, - ты что? Конечно, надо все вложить в квартиру в Киеве! Я могу занять у тёти Вали, если не хватит.

Через два дня позвонил Выговский – хотел попрощаться. Он улетал обратно.

Прощаться Выговский приехал на Ягуаре темно-зеленого цвета. Машина пронеслась по улице и резко встала. Пискнула резина. Внутри громко играла музыка, когда открылась дверь – задрожали стекла витрины напротив. Выговский сиял:
- Машина – зверь! Давно хотел на такой погонять. Вот ведь в чем «цымыс известности» – всякий тебе так и норовит оказать услугу. И сабвуфер в багажнике – тоже вещь. Алена, становись скорее звездой – тебе понравится. Только заводи правильных знакомых.

Он поцеловал маме руку. Та стала благодарить за помощь, искренне, слезы на глазах. Старик немного смутился. Алена тоже чувствовала неловкость.
Чтобы выйти из ситуации она спросила :
- Ян, а почему Вы говорили с таким странным акцентом вначале? Мы думали, что Вы паломник из Израиля.
- А это Вам сильно мешало?
- Нет, просто любопытно.
- В таком случае, мадмуазель, снова напоминаю, что я - Ян Выговский и говорю, как мне нравится. Особенно, если это никому не мешает. Кстати, Джеф Линн ищеть красивую скрипачку для записи акустического концерта. Миша показал запись, позвонит через месяцок, полетишь на прослушивание. Паспорт делай быстро.
Алёна открыла рот. Впрочем, теперь это не казалось бредом.
Пока Выговский говорил с мамой - Jethro Tull сменилась Mary long.
-Ничего себе репертуарчик,  - заметила Алена, чтоб показать свою обознаность. Видение Джефа Линна стояло за спиной, улыбаясь в небо. -  Фривольные песни, как для звезды – виолончелиста.
- Вот –вот. Я- Ян Выговский (это к слову), и слушаю, что хочу. По моему- так шикарные песни. Представляешь, машина сама нашла их в телефоне!
- Ну, мне пора! Я рад знакомству с вами, поначалу было так тяжело. - Он посмотрел на колокольни собора, взглянул через реку с высоты на родной дом. Вздохнул. Алена снова увидела того старика, который заговорил с ней на этом же месте несколько месяцев тому назад. Усталый и отрешенный.
- Вам тяжело уезжать?
- Не то, чтобы сильно. Я не нашел здесь ни себя прежнего, ни мамы, ни старых друзей. Я живу там, в Америке. Там мой дом. Был здесь, а теперь там. Быть стариком грустно везде. Впереди – смерть, деточка, и я исподволь жду её, а это не весело. И на родине даже тяжелее, ведь я был здесь молодым. Будто вчера был. Облазил дом наш - помню, кажется, каждый кирпич. И они меня. Простился с мамой тут, и уже думаю о встрече с ней там. Это такая жизнь, Алена, и надо уметь радоваться. Мне нечего хотеть больше, так что я уезжаю с легким сердцем. А теперь прощайте родственница, и будьте счастливы. Прощай и ты, маленькая Кася. Гордись своей дочкой. И пусть будет с вами моё благословение.
Он обнялись, и мама заплакала. Ягуар рванулся вперед, выбросив гравий из-под колес. Рев мотора перекрывала «Love Stealer».  Эту песню слышала половина Бердичева, должно быть.


Алена смотрела вслед машине и подумала, что ей тоже сейчас нечего больше хотеть, разве что спокойно разобраться во впечатлениях, пережить эти пару месяцев в памяти. А значит, она счастлива, хоть это и временно. Но все ведь ещё только начинается.



Обновлен 27 апр 2016. Создан 15 дек 2009



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником